Черкизона. Одноразовые люди 1-60 серии 2010

Сергей Виноградов ощутил ледяную волну паники, прежде чем его сознание смогло оформить мысль: Даши нет. Еще секунду назад ее маленькая рука была в его руке, пока они протискивались между лотками с дешевым ширпотребом и палатками, от которых несло специями и сырой рыбой. Теперь его ладонь была пуста, а вокруг смыкалось море чужих лиц — усталых, озабоченных, равнодушных. Его крик «Даша!» потонул в гомоне Черкизовского рынка, этом многоголосом хаосе, где смешались языки и диалекты половины континента.

Он метался по рядам, опрокидывая ящики, хватая за плечи случайных прохожих, и его трезвый хирургический ум, привыкший к порядку и логике, отказывался работать. Прошло сорок минут, прежде чем он нашел милиционера. Тот, не отрываясь от блокнота, задавал стандартные вопросы: приметы, во что была одета, последнее место, где видели. Сергей с ужасом осознал, что на фотографии в его паспорте Даше было восемь, и та, двухлетней давности, осталась в их старом доме, который он так поспешно продал. Факты были скудны и страшны: девочка, десять лет, светло-русые волосы до плеч, синяя куртка, красный рюкзак. И все.

В участке на окраине Измайлово дело завели без энтузиазма. Пропажа ребенка на Черкизовском рынке в девяностые годы не была редкостью. Сергею, с его провинциальной пропиской и растерянным видом, вежливо дали понять, что сил у них мало, а заявлений — много. Единственным, кто отнесся к нему не формально, оказался пожилой оперуполномоченный Кашин, сам недавно потерявший сына. Он, неофициально, налил Сергею чаю из эмалированной кружки и произнес фразу, от которой похолодело внутри: «Здесь, Виноградов, люди исчезают, как вода в песке. Ищете не место, а людей. На рынке свой срез: грузчики, торгаши-арендаторы, «смотрящие» за рядами, бомжи на задворках. Кто-то обязательно видел. Но спрашивать нужно не словами, а кулаками или деньгами. Чаще — и тем, и другим».

Следующие дни превратились в кошмарный ритуал. Сергей, отложив все мысли о новом устройстве в столице, ежедневно возвращался на рынок. Он показывал купленную на вокзале и наспех раскрашенную цветными карандашами фотокопию Дашиного лица торговцам из Средней Азии, продавцам из Вьетнама, суровым женщинам с овощных рядов. Ответом чаще было молчаливое отведение глаз или раздраженное бормотание. Он выучил тенистые закоулки за складами, где ютились бездомные, и через Кашина вышел на «бригадира» грузчиков, человека с лицом, изъеденным оспой, по кличке Маркс. Тот за пятьсот долларов, последних из вырученных за квартиру, пробурчал: «Рыжий чеченец, Алик, в прошлую субботу нового пацана водил, для развозки чая по ларькам. Может, твоя. Может, нет. Его ищи».

Ночь после этого разговора Сергей провел у грязного подъезда в Люблино, указанного Марксом. Он сидел на холодном бетоне парапета, и в ушах стоял ее смех, когда они ехали в поезде, и ее испуганный взгляд в день отъезда, когда он обещал ей, что в Москве все будет хорошо. Он сжал кулаки, чувствуя, как профессиональная уверенность хирурга, держащего скальпель, навсегда уступает место животной, всепоглощающей ярости и отчаянию охотника, у которого отняли детеныша. Теперь он знал имя. Рыжий Алик. Это был первый твердый факт в бесконечном море городского безразличия, и он был готов разорвать за него горло.