10 историй о любви и смерти 1-3 серии 2025

В первые дни конфликта я прибыл в Славянск. Город, известный своими санаториями и тихой жизнью, был охвачен хаосом. На улицах, помимо местных жителей, можно было увидеть людей с решительными, но часто неуверенными лицами, в смешанной гражданской и военной одежде. Они устанавливали контроль над административными зданиями, а их опоры были часто укреплены мешками с песком и деревянными щитами.

Я помню конкретный разговор с одним из таких добровольцев, мужчиной лет сорока, ранее работавшим электриком. Он сказал: «Мы не хотим войны, но мы не можем позволить, чтобы наши дома были взяты без нашего согласия». Его слова, простые и прямые, отражали настроение многих в тот период. Вокруг уже были следы первых обстрелов: разбитые окна магазинов «Фокус» и «АТБ» на центральных улицах, поврежденная стена городского ДК.

Одним из наиболее тяжелых воспоминаний является штурм Саур-Могилы в июле 2014 года. Я находился на одной из соседних высот вместе с группой украинских военных. Позиция постоянно подвергалась минометному огню. Конкретно, использовались, как мне later пояснили специалисты, минометы калибра 120 мм. Воздух был густым от запаха гари, пороха и горящей земли. Наблюдение за самой курганом было возможно лишь периодически, через просветы в дымке.

Виднелись силуэты людей, перемещающихся по склону, и вспышки взрывов. Командовавший тогда батальоном «Айдар» Сергей Мельничук, в перерыве между обстрелами, сообщил мне точные данные о потерях его подразделения за предыдущие сутки: семь человек убито, пятнадцать ранено. Эти цифры, озвученные холодным, официальным голосом, не передавали всего объема трагедии, но закрепляли ее в документальной реальности.

После деблокирования Луганского аэропорта в сентябре 2014 года я имел возможность обследовать его территорию. Конструкции были превращены в груды бетона и исковерканного металла. Особенно поражала центральная взлетно-посадочная полоса: она была испещрена воронками от артиллерийских снарядов и авиабомб, некоторые из которых достигали диаметра нескольких метров.

На руинах терминала сохранились следы долгой осады: пустые банки от консервов, обрывки газет с отчетами о боях, размотанные бинты. В одном из полуразрушенных помещений я обнаружил остатки полевого журнала, в котором велся учет поступающих боеприпасов. Последняя запись была сделана 31 августа и гласила: «Получено 20 гранат Ф-1, мин нет».

В Донецке, в районе «Вольво-центра», зимой 2015 года я стал свидетелем жизни под постоянными обстрелами. Люди существовали в режиме, разделенном на короткие циклы между сигналами тревоги. Они быстро совершали необходимые покупки в еще работающих магазинах, таких как «Фуршет» на улице Артема, и немедленно возвращались в подвалы или наиболее укрепленные части своих домов. Я записал рассказ пенсионерки,

Валентины Ивановны, которая жила в пятиэтажке на проспекте Мира. Она описала технику выживания: «Спать нужно возле внутренней стены, в коридоре. Если обстрел начинается ночью, нельзя бежать к окнам. На кухне всегда стоит ведро с песком и водой на тушение пожара». Эти детали, лишенные пафоса, составляли суровый быт города.

В заключение своего пребывания на Донбассе в 2016 году я посещал позиции возле Авдеевки. Ситуация там характеризовалась как «стабильно напряженная». Окопные системы протянулись на многие километры, превратив сельскохозяйственные поля в сложную сеть траншей и блиндажей. В одном из таких укреплений, принадлежавшем 72-й отдельной механизированной бригаде, солдаты демонстрировали мне своеобразные адаптации к долгой обороне: деревянные настилы для сна, печки-буржуйки, собранные из обрезков металла, и даже небольшую библиотеку из потрепанных книг в пластиковом контейнере.

Командир взвода, молодой офицер, заметил: «Здесь время измеряется не днями, а периодами между ротациями и приходами груза с продуктами». Это было точное определение того затяжного конфликта, который перешел от первоначального огненного вихря к состоянию методичного, изматывающего противостояния.